Лекции по философии | Философия

🤓 Tough baby  (Крепыш c англ.)
Из сборника Minima Moralia

#адорно

Существует один жест, демонстрирующий мужественность — собственную ли, чужую ли, — которому не следует доверять. Он выражает независимость, уверенность в праве отдавать приказы, молчаливый сговор всех мужчин между собой. Если раньше подобное поведение с робким восхищением называли «господ­скими причудами», то сегодня этот жест демократизировался, и кино­герои учат ему даже распоследних банковских клерков. Архетипом здесь является мужчина привлекательной внешности, в смокинге, поздно вечером в одиночестве возвращающийся в свою холостяцкую квартиру, включающий приглушенное освещение и наливающий себе стакан виски с содовой; тщатель­­но воспроизведенное шипение минеральной воды говорит о том, о чем молчат заносчивые уста: он презирает все, что не пахнет табаком, кожей и кремом для бритья, в особенности женщин, и именно поэтому женщины падают ему в объятия. Идеалом человеческих отношений для него служит клуб — место, где царит уважение, основанное на церемонной бесцеремонности.

Все, что радует таких мужчин, точнее мужчин, близких к такому типу, ибо мало кто в реальности его воплощает — ведь люди по-прежнему лучше, чем их культура, — так или иначе связано с латентным насилием. С виду оно будто бы угрожает другим людям, в которых, впрочем, этот тип, развалив­­шийся в кресле, давно уже не нуждается. В действительности же это насилие, некогда совершавшееся над самим собой. Если всякое удовольствие снимает внутри себя прежнее неудовольствие, то в данном случае неудовольствие непо­средственно, в неизменном виде, стереотипно возводится в удовольствие как гордость за то, что ты способен его переносить: в отличие от вина, в каждом глотке виски, в каждой затяжке сигарой по-прежнему ощущается то отвра­­щение, которое преодолел организм, чтобы пристраститься к столь сильным раздражителям, — и это единственное, что воспринимается как удовольствие. Таким образом, крутые парни, если судить по их собственному устройству, по тому, как обыкновенно представляет их нам киносюжет, суть мазохисты. В их садизме кроется ложь, и именно в качестве лжецов они становятся поистине садистами, агентами репрессии. Однако эта ложь не что иное, как вытесненная гомосексуальность, выступающая в роли единственной апроби­­рованной формы гетеросексуальности. В Оксфорде существуют две категории студентов — tough guys и интеллектуалы. Последних — просто по контра­сту — почти автоматически приравнивают к «феминным». Многое свидетель­ствует о том, что господствующий социальный слой на пути к диктатуре поля­ризуется в соответствии с двумя этими крайностями. В подобной дезинтегра­ции и заключается секрет интеграции, счастья единения в отсутствие счастья. В конце концов, по-настоящему феминными являются как раз таки tough guys, тогда как слабаки им нужны в качестве жертвы, чтобы не признаваться, до чего они сами на них похожи. Тотальность и гомосексуальность неотделимы друг от друга. Погибая, субъект отрицает все, что не является ему подобным. В условиях общественного строя, ставящего во главу угла принцип мужского господства в чистом виде, сглаживается противопоставленность сильного мужчины и покорного юноши. Превращая все вокруг, в том числе якобы субъектов, в объекты, принцип этот обращается в тотальную пассивность, образно говоря — в женственность.

Друзья, хочу рассказать вам о новом проекте — Исторические заметки.

Здесь будут короткие или развернутые сюжеты о прошлом. Стараюсь отбирать лишь самые интересные темы и нетривиальные сюжеты. Зайдите, посмотрите, возможно, вам понравится.

Приятного чтения!

🤓 Эстетическая теория

#адорно

Адорно писал эту книгу много лет и не успел окончательно отредактировать. И в этом есть символика: он считал, что подлинное произведение не должно быть «гладким» и окончательно завершённым.

Главная мысль Адорно проста и радикальна: в мире, где всё подчинено расчёту, выгоде и эффективности, искусство остаётся одним из немногих пространств свободы. Современное общество всё больше превращает разум в инструмент контроля и управления. Всё измеряется, подсчитывается, стандартизируется — от производства до чувств. Искусство же, если оно подлинное, сопротивляется этой логике.

Адорно сближает философию и искусство. Он считает, что философия не должна быть сухой системой формул, а искусство — пустым развлечением. Оба должны сохранять чувствительность к страданию и несправедливости. Но при этом они не должны сливаться. Философия работает с понятиями, искусство — с формой и образом. Их задача — не утешать, а показывать трещины в реальности.

Особенно важна для Адорно идея, что искусство не обязано быть «красивым» и приятным. После катастроф XX века — войн, лагерей, массового насилия — гармоничное и утешающее искусство звучит фальшиво. Поэтому он высоко ценит авангардную музыку XX века — Шёнберга, Веберна, Берга. Их музыка сложная, напряжённая, полная диссонансов. В ней нет удобной мелодии, которая всё примиряет. Напротив, в ней слышно беспокойство и боль.

Такое искусство не развлекает и не убаюкивает. Оно заставляет слушателя выйти из привычного состояния. В отличие от коммерческой культуры — лёгкой музыки, массовых хитов, — авангард не сглаживает противоречия, а обнажает их. Адорно резко критиковал индустрию развлечений за то, что она приучает людей к пассивности и одинаковым реакциям.

Похожую роль он видел и в литературе Франца Кафки. Мир Кафки странный, тревожный, часто абсурдный. Но именно через эту странность он показывает, насколько пугающей может быть реальность, в которой человек сталкивается с безличной системой. Адорно считал, что такое искусство не даёт готовых ответов, но помогает почувствовать, что с миром что-то не так.

Стиль самого Адорно тоже необычен. Он не строит стройную, удобную теорию с чёткими выводами. Его тексты напряжённые, иногда трудные для чтения. Он сознательно избегает простых решений. Для него важно показать проблему, даже если нет ясного рецепта её решения. Он прямо говорил: можно доказать, что нечто ложное и несправедливое, даже если пока нельзя предложить идеальную альтернативу.

В итоге эстетическая теория Адорно — это защита трудного, неудобного искусства. Искусства, которое не подстраивается под рынок, не обещает лёгкого утешения и не делает вид, что всё в порядке. Для него именно такое искусство сохраняет человеческое достоинство и память о страдании. В мире, где всё стремится стать товаром, искусство должно оставаться местом сопротивления.

🤓 Мамонт
Из сборника Minima Moralia

#адорно

Несколько лет тому назад в американских газетах писали об обнаружении хорошо сохранившегося динозавра в штате Юта. Подчеркивали, что данный экземпляр явно пережил своих сородичей и на миллионы лет моложе, чем все особи, найденные до сих пор. Подобные новости, равно как и отвратительно смешная мода на лох-несское чудовище или фильм о Кинг-Конге, являются коллективными проекциями монструозного тотального государства.

К его ужасам готовятся посредством привыкания к образам гигантских чудовищ. Пребывающее в бессилии человечество в своей абсурдной склонности к приня­тию этих образов отчаянно пытается объять опытом то, что над всяким опытом насмехается. Однако представление о существующих поныне или вымерших всего за несколько миллионов лет до наших дней доисторических животных этим не исчерпывается. В надежде на то, что древнейшее существует и сейчас, коренится желание, чтобы животные твари пережили если не самого человека, то хотя бы несправедливость, с какой с ними обошлись люди, и что­­бы они породили лучший род, которому это наконец удастся. Из той же надежды вышли и зоологические сады. Они устроены по образцу Ноева ковчега, ибо с тех пор, как они появились, буржуазия все время ожидает всемирного потопа. Польза от зоопарков как от мест развлечения и поучения видится весьма сомнительным предлогом.

Они суть аллегории того, что отдельный экземпляр или отдельная пара противостоит роковой участи, на которую обречен род как таковой. Поэтому чересчур обильно населенные зоопарки больших европейских городов предстают формой распада: больше, чем два слона, два жирафа, один бегемот, — это уже плохо.

Нет ничего хорошего и в парках животных по Хагенбеку (со рвами и без решеток) — в предательстве по отношению к ковчегу, ибо они симулируют спасение, которое обещает только Арарат. Они тем полнее отрицают тварную свободу, чем более невидимыми сохраняют ограды, при взгляде на которые могла бы зародиться тоска по широким просторам. В сравнении с пристойными зооса­дами они выглядят так же, как ботанические сады — в сравнении с оранже­рея­ми. Чем старательнее цивилизация содержит природу в чистоте и рассаживает ее, тем беспощаднее она ею овладевает. Она может себе позволить охватывать всё большее пространство и внутри этого ареала оставлять природу как бы нетронутой, в то время как в прежние времена отбор и обуздание отдельных экземпляров свидетельствовали о потребности разделаться с природой. Тигр, который без конца ходит туда-сюда в своей клетке, в своем безумии негативно отражает некоторую гуманность — в отличие от тигра, резвящегося за непре­одолимым рвом.

Обаяние старины, присущее «Жизни животных» Брема, произрастает из того, что он описывает всех животных такими, какими они предстают за решетками зоологических садов, хотя при этом — и как раз потому, что при этом, — цити­руются наделенные воображением исследователи и их сообщения о жизни в дикой природе. Однако то, что животное действительно страдает больше, находясь в клетке, чем при содержании в открытом вольере, то есть то, что метод Хагенбека действительно представляет собой прогрессирующую гуман­­ность, говорит нам нечто о неизбежности тюрьмы.

Тюрьма есть следствие исто­рии. Зоологические сады в их аутентичном виде — производные коло­ниаль­ного империализма XIX века. Они расцвели после освоения диких территорий в Африке и Внутренней Азии, которые платили символическую дань животными.

Ценность этой дани измерялась ее экзотичностью и труд­нодосягаемостью. Развитие техники покончило с этим и ликвидировало экзотику. Выращенный на ферме лев столь же смирен, как лошадь, давно подчиненная контролю рождаемости. Однако тысячелетнее царство не насту­пило. Природа может сохраниться только в иррациональности самой культуры, по углам и за стенами, к которым относятся также валы, башни и бастионы рассыпанных по городам зоологических садов.

Рационализация культуры, открывая окна природе, тем самым полностью впитывает ее в себя и вместе с различием между природой и культурой устраняет и сам принцип культуры — возможность примирения.

🤓 Музыка и язык

#адорно

На основе статьи Адорно "Музыка, язык и их соотношение в современной композиции"

Музыка действительно похожа на язык — и это не просто красивая метафора. Она тоже разворачивается во времени, строится из «артикулированных» звуков и как будто что-то «говорит», особенно в великой музыке. В ней есть логика: звучит «убедительно» или «неубедительно», «верно» или «ложно» по внутренним правилам. Даже формы часто напоминают речь: музыкальные «фразы», «паузы», «вопросы» и «восклицания», подъёмы и спады, как в голосе.

Но музыка — не язык в прямом смысле: у неё нет слов и фиксированных значений. Она не работает как система знаков. То, что она «сообщает», нельзя отделить от самой музыки: смысл не переводится в понятия без потерь.

В тональной музыке всё же появляется что-то вроде «словаря»: привычные аккорды и обороты, которые повторяются и выполняют похожие функции. Из-за этого тональность кажется «естественной», будто так устроено само звучание. Новая музыка восстаёт против этой мнимой «второй природы»: она ломает застывшие формулы, чтобы они не превращались в механические клише.

Отношения музыки и языка напряжённые. Полностью «без намерений» музыка превратилась бы в случайный калейдоскоп звуков. Но если бы она стала сплошным намерением «что-то сказать», она перестала бы быть музыкой и превратилась бы в речь. Музыка держится на балансе: в ней есть стремление к смыслу, но этот смысл всегда частично скрыт.

Отсюда и вопрос интерпретации. Язык мы интерпретируем, когда понимаем. Музыку — когда исполняем. Правильно сыграть — значит правильно «произнести» её: не расшифровать как код, а передать её внутренний жест, её дыхание.

Новая музыка часто пыталась уйти от «языковости» музыки. Но крайности дают странный результат. У Стравинского это иногда превращается в холодную «археологию» форм — и всё равно возникает пародийность, то есть снова что-то похожее на речь. В послевоенном радикализме другой край — желание построить музыку из чистых математических связей: таблицы, схемы, электронные расчёты. Но тогда исчезает музыкальный смысл и воображение, а «абсолютная объективность» звучит как механическая монотонность.

Главная мысль: музыка не может до конца избавиться от сходства с языком — и не должна. Её загадка в том, что она выражает нечто понятное и непонятное одновременно. Она ближе к «истине» не тогда, когда убегает от смысла, а когда доводит свою собственную форму и иллюзию до предельной точности.

И парадокс: музыка становится наиболее «языковой» именно тогда, когда не пытается буквально говорить словами, а строит свою собственную логику — настолько строгую и цельную, что мы слышим в ней смысл, хотя перевести его на язык невозможно.

🤓Откуда аист приносит детей
Из сборника Minima Moralia

#адорно

У Адорно есть одна очень интересная книга — «Minima Moralia: Размышления из повреждённой жизни» — пожалуй, самая “человеческая” у него по тону. Это сборник коротких фрагментов: афоризмов, мини-эссе, наблюдений о быте, отношениях, воспитании, работе, вкусе, жилье, вещах. Здесь хочу сделать небольшую серию постов с подборками этих афоризмов.

Откуда аист приносит детей

Для каждого человека найдется какой-нибудь прообраз из сказки, надо только тщательно поискать. Вот красавица, словно королева из сказки о Белоснежке, спрашивает у зеркала, она ли краше всех на свете. А женщина, что до смерти капризна и привередлива, создана по образу и подобию той козы, которая повторяла стишок: «Уж я так сыта, / Что не съесть мне больше ни листа». Склоняющийся под гнетом забот, но не унывающий человек похож на старую сморщенную бабку-лесовичку, что встретила милостивого Боженьку и не при­знала, но которую Бог благословил вместе со всеми ее родными за то, что та оказала ему помощь. А другой похож на молодого подмастерья, отправив­шегося по миру искать счастья и расправившегося со многими великанами, — но в Нью-Йорке ему все равно пришлось умереть.

Вот одна бредет по городской чащобе, словно Красная Шапочка, несет ба­бушке кусок пирога и бутылку вина, а другая раздевается перед любимым совсем по-детски, без стыда, как снимала с себя одежду девочка со звездными тале­рами. Умный человек обнаружит в себе душу могучего зверя, сумеет вместе с друзьями избегнуть бед, соберет бременских музыкантов, отведет их в раз­­бойничью пещеру, перехитрит там разбойников, но его вновь потянет домой. А король-лягушонок, неисправимый сноб, с тоскою смотрит на принцессу и не может расстаться с надеждой, что она его спасет.