Политфак на связи

Приметил для себя схожесть двух пропагандистских штампов, которые часто встречаю в медиа — оба в общем-то касаются поддержки населением властей в условиях авторитаризма. Уверен, что и вы много раз с подобным сталкивались.

Первый: «Да какая разница, что эксперименты показывают статистически значимую разницу между ответами респондентов на прямые и непрямые вопросы, все равно большинство Y по опросам поддерживает X».

Второй: «Да какая разница, что результаты выборов фальсифицируют. Даже без фальсификаций кандидат X получил бы больше 50% и выиграл».

Оба этих типовых высказывания вырастают из одного корня — непонимания того, как формируется так называемое «общественное мнение» в автократиях (и результаты голосования — но они как бы вытекают из предпочтений населения). Ну, или банального желания сманипулировать.

И в демократиях, и автократиях позиции граждан формируют прежде всего медиа. В первом случае есть свободный, развитый и конкурентный медиа-рынок: люди потребляют контент из разных источников и так принимают решение занять ту или иную сторону. Во втором случае государственные и лояльные властям медиа находятся в монопольном положении, доминируя на рынке, а возможности их конкурентов ограничиваются цензурой, экономическим давлением и репрессиями. Поэтому рассуждать об «общественном мнении» в автократиях в тех же категориях, что и в демократиях — бессмысленно. Позиции респондентов не следуют из их анализа информации в условиях свободного медиа-рынка. Предпочтения избирателей не конвертируются напрямую в государственную политику, потому что свободных, честных и конкурентных выборов нет. Мы не знаем, какие позиции заняли респонденты, если бы они магическим образом проснулись на следующий день в демократии: рассуждения об этом — чистая демагогия.

То же самое и с выборами. Несвобода, нечестность и неконкурентность выборов в автократиях не сводятся к прямым фальсификациям на избирательных участках. Скажу даже больше: это вообще не главный инструмент получения нужных результатов. Куда важнее — искаженное поле политической конкуренции. Когда власти вовсю пользуются административным ресурсом, доминируют в медиа, перекраивают правила — вроде избирательного и партийного законодательства — в свою пользу, ограничивают возможности оппозиции, не допускают до голосования сильных конкурентов и так далее. Пытаться высчитать «честный» процент правящей партии или политика, исключив предположительные прямые фальсификации из результатов голосования — это, простите, та еще «специальная олимпиада», потому что никакого «честного» процента не существует в природе. В автократиях выборы крадут еще до дня голосования. Как бы голосовали избиратели в иных условиях, не знает никто.

В общем, каждый раз, когда вы слышите что-то подобное, держите в голове, что вам пытаются продать образ несуществующего «большинства», вложить в уста этого «большинства» симпатичную или максимально отвратительную позицию, заставить вас почувствовать себя «отщепенцем» и/или ненависть к этому самому «большинству», либо заставить присоединиться к нему — силу социального давления никто не отменял.

Как международные связи и академический обмен могут работать на стабильность авторитарного режима: опыт Казахстана

В отличие от РФ, которая в последние годы сознательно сокращает международные связи в том числе в академической сфере, Казахстан продолжает активно взаимодействовать с внешним миром. Одним из ярких примеров этого является программа «Болашак», учрежденная еще в 1993 году.

«Болашак» предоставляет возможность казахстанским студентам обучаться или стажироваться за рубежом в топовых университетах и организациях мира за счет государства с последующим обязательным возвращением в Казахстан и отработкой стипендии. Официальная задумка программы заключается в том, чтобы повысить человеческий капитал страны и поставить на поток подготовку высококвалифицированных сотрудников для государства и экономики. Как эта дорогостоящая программа помогает казахстанским молодым специалистам понятно, но почему она выгодна для самого режима?

— Формирование лояльной и компетентной элиты. Выпускники программы занимают ключевые позиции в правительстве, бизнесе и академических кругах, становясь частью правящего класса и поддерживая существующую систему. Хотя здесь, справедливости ради, есть некоторые ограничения, вроде сопротивления бюрократии переменам и ограниченных возможностей по трудоустройству и карьерному росту для самих специалистов.

— Контроль над образовательным процессом. Государство жестко регулирует условия получения стипендии и последующего трудоустройства, что минимизирует риски формирования прослойки независимой от властей интеллектуальной элиты. Экономическая зависимость стимулирует лояльность.

— Легитимация режима. «Болашак» работает на позитивный имидж казахстанского государства, как внутри, так и вовне: модернизация, открытость миру, прогрессивность, вот это вот все.

— Защита от утечки мозгов. Требование обязательной отработки стипендии внутри страны снижает риски оттока квалифицированных кадров в другие государства.

На самом деле, далеко не все авторитарные режимы прибегают к активному огораживанию высшего образования и академии от внешнего мира, умело используя международные связи в собственных интересах. Здесь можно вспомнить и Китай, и Сингапур, но Казахстан, само собой, куда для нас ближе и понятнее.

Все так — хотя случай РФ довольно типичен, а не аномален. Но контраст с тем же Китаем поражает, да. Более того: у нас прямо под боком есть тот же Казахстан, где подход отличается кардинально. Об этом у меня в свое время был пост.

На прошлой неделе выкладывал для платных подписчиков лонгрид с детальным разбором того, как менялась роль интернета в политике. В нем я, в частности, рассказывал о феномене цифрового авторитаризма: использования IT автократиями в своих интересах — однако упустил одну важную тему: искусственный интеллект. Широкое использование этой технологии в политике — явление в общем-то относительно новое и пока слабо изученное. Поэтому и литературы о ней пока не очень много. Как раз недавно ознакомился со свежим рисерчем по теме, опубликованном в журнале AJPS: "The limits of AI for authoritarian control" (2026).

Современные автократии одержимы сбором больших данных, которые можно использовать как для организации цензуры, слежки и точечных репрессий — вспомним камеры с системой распознавания лиц и скрининг контента соцсетей — так и для сбора информации о населении: у авторитарных режимов нет ни честных, свободных и конкурентных выборов, ни развитой экосистемы независимых от власти медиа, поэтому им приходится полагаться на анализ опросов, жалоб, соцсетей и всякого такого. Искусственный интеллект как раз и полезен тем, что может эффективно анализировать большие данные — а значит упрощать автократиям жизнь.

Ключевая проблема сбора информации в автократиях — это цензура и самоцензура граждан: в авторитарном контексте они фальсифицируют свои предпочтения, не высказываются напрямую или вообще избегают обсуждения чувствительных вопросов в сети. А значит ИИ, занимающийся, например, поиском политически-нежелательного контента, обучается и работает на основе искаженных данных. Гипотетически это может негативно сказаться на эффективности его работы. Автор статьи называет это authoritarian data problem.

Для проверки своих предположений исследователь провел эксперимент. Он взял датасет из нескольких млн постов в китайской соцсети Weibo и публикаций из китайского сегмента Твиттера за ранний период пандемии COVID-19. Далее с помощью коммерческого китайского сервиса по выявлению «чувствительного» контента — да, такие разработки пользуются спросом в Китае и используются для цензуры платформ — автор присвоил каждой единице контента оценку уровня его «опасности» или «нежелательности» от 0 до 1, где высказывания выше 0,5 интерпретируются как требующие цензуры.

Затем, чтобы смоделировать разные уровни жесткости цензуры или самоцензуры, автор последовательно удалял из выборки наиболее чувствительные сообщения: например, все посты выше 0,6, потом 0,7 и т.д. Далее ИИ отдельно на каждой такой выборке обучался поиску «чувствительного» контента.

Затем автор провел два типа тестирования. В первом случае модель проверялась на данных с тем же уровнем отсечения требующих цензуры постов, что и при обучении. Во втором тест проводился на полной базе сообщений, в которой не удален «опасный» контент. Это дало возможность оценить, как ИИ, обученный на искаженных данных, будет искать «чувствительные» сообщения при внезапном изменении информационной среды, когда критических комментариев становится больше: скажем, в кризисный период, которым была пандемия COVID-19.

Что показали результаты эксперимента: при повышении уровня цензуры данных эффективность работы ИИ падает. Причем интересно, что происходит это в сторону увеличения ложноотрицательных ответов: то есть при наплыве критических комментариев алгоритм, обученный на зацензуренных данных, начинает хуже справляться с поиском «опасного» контента. При добавлении в выборку данных из неподцензурного Твиттера, на которых работает ИИ, его эффективность повышается. Однако разрыв между моделями, обученными на разных уровнях цензуры, все равно остается.

Автор приходит к выводам, что даже использование ИИ не помогает автократам полноценно побороть проблему сбора и анализа информации.

Методология рисерча довольно сложная — надеюсь, хотя бы в моем пересказе вам удалось ее переварить. Но если хотите узнать больше, то можете ознакомиться с оригиналом: он лежит в открытом доступе.

Кстати, об убийстве диктаторов, но не внешними, а внутренними силами — уже 3 марта в Москве пройдёт лекция об истории покушений на Гитлера. Приходите, если вам интересна эта тема.

Убийство Хаменеи

Убийство Али Хаменеи как Верховного руководителя - это, безусловно, значимый момент в иранской истории. Предыдущий Верховный руководитель, Хомейни, умер своей смертью, от старости, в 1989 г.

Что тут важно понимать. Иранский режим высоко институционализирован, и сама по себе смерть руководителя не приведёт к его демонтажу. На пока что я вижу реальным только вариант с реформами внутри страны.

По ст. 111 Конституции на время отсутствия Верховного руководителя только что был сформирован Руководящий совет, состоящий из президента Масуда Пезешкияна, Главы судебной власти Голям-Хосейна Мохсени-Эджэи и одного из исламских юристов Наблюдательного совета.

Далее Совет экспертов должен избрать следующего Верховного руководителя. Формально им может быть кто угодно из элиты Ирана, требований к наличия религиозного статуса аятоллы нет. Делать ставки на то, кто именно станет преемником, не вижу смысла. Хаменеи стал Верховным руководителем, будучи 14-м по порядку в списке потенциальных преемников.

Как изменится политический режим Ирана после смерти Хаменеи и выборов нового Верховного руководителя? Пока что неизвестно, слишком мало информации. Скорее всего, у нового руководителя будет меньше репутации и влияния, чем у Хаменеи и Хомейни. А как он будет себя вести, как будет реагировать на его действия остальная элита страны - пока что непонятно.

Москва, встретим первый весенний день вместе! Наша команда ждет вас завтра на Чтениях имени Мюррея Ротбарда.

Зарегистрироваться
можно тут

✉️✉️
✉️✉️
✉️✉️✉️✉️

Интернет: от «технологии освобождения» до цифрового авторитаризма

Когда-то на рубеже веков интернет считался технологией, которая навсегда изменит политику. В демократиях граждане будут активнее участвовать в политической жизни благодаря электронному голосованию: новая фича повернет вспять негативный тренд падения явки на выборах, особенно среди молодежи, и включит в принятие решений широкие слои населения. Политики и избиратели наконец смогут общаться друг с другом напрямую, минуя традиционные медиа. Проникновение интернета в остальной мир подорвет монополию диктатур на информацию, разрушит оковы цензуры и поможет гражданам авторитарных стран самоорганизовываться — поэтому в будущем нас ждет новая волна демократизации.

На протяжении 2000-х прогнозы технооптимистов начали сбываться. Одна страна за другой стала экспериментировать с электронным голосованием. Мир увидел подъем множества новых интернет-медиа, которые начали отбирать читателей у традиционных СМИ. Появились первые соцсети, куда стали заходить политики и чиновники — наступила невиданная доселе эпоха прозрачности, когда избиратель мог следить за государственными деятелями в режиме реального времени и даже общаться с ними напрямую. В 2010–2012 годах по Ближнему Востоку и Северной Африке прокатилась волна протестов, которая в некоторых случаях привела к падению, казалось бы, незыблемых диктатур — в историю она вошла как Арабская весна. Соцсети сыграли ключевую роль в протестах: они стали площадками для координации массовых акций, обмена альтернативной информацией в обход подцензурных медиа. Пока сотни тысяч египтян протестовали на площади Тахрир против диктатуры Хосни Мубарака, десятки миллионов людей следили за ними в интернете.

Однако затем что-то сломалось. Авторитарные режимы постепенно научились контролировать интернет и даже использовать его себе на пользу. Шатдауны, цензура, цифровая слежка, фейки, фабрики троллей и ботов и, наконец, «суверенный интернет» — в наше время все это стало обыденностью для миллиардов людей.

У демократических стран тоже не все в порядке: их захлестнули дискуссии о том, может ли интернет приводить к власти будущих диктаторов, поляризовать общество, использоваться автократиями для вмешательства во внутренние дела. Деплатформинг, цензура, борьба с анонимностью в сети — все это коснулось и демократий.

Спустя 25 лет становится ясно, что интернет не стал той самой «технологией освобождения». А когда-то глобальная сеть все больше «балканизируется»: распиливается национальными государствами на собственные секции. История интернета — хороший повод поговорить о том, почему любые технологии, даже самые «прогрессивные», сами по себе ничего не меняют, если правила, определяющие работу политической системы, остаются прежними. Или все же меняют?

Читать на Бусти

Читать в Телеграме

Читать на Патреоне