Княжество Феодоро

Днесь висит на древе, Иже на водах землю повесивый: венцем от терния облагается, Иже Ангелов Царь: в ложную багряницу облачается, одеваяй небо облаки: заушение прият, Иже во Иордане свободивый Адама: гвоздьми пригвоздися Жених Церковный: копием прободеся Сын Девы. Покланяемся Страстем Твоим, Христе: покланяемся Страстем Твоим, Христе: покланяемся Страстем Твоим, Христе, покажи нам и славное Твое Воскресение.

«Стараниями эпарха претория ежегодно в казну доставлялось более тридцати кентинариев в дополнение к общественным податям. Он [Юстиниан] дал этим деньгам название «воздушная подать», подразумевая под этим, я думаю, то, что это не был некий установленный или обычный налог, но что он получал её по какой-то счастливой случайности, словно свалившуюся с неба, хотя правильнее эту затею следовало бы назвать подлостью с его стороны. Прикрываясь как щитом этим названием, те, кто один за другим пребывали в этой должности, со всевозрастающей наглостью грабили подданных».

«Пасхальная вечеря завораживает торжественностью литургического действа и амплитудой песнопений. Псалмопение чередовалось с Аллилуйя, чьи мелизмы раскрывались с пышностью, невиданной ни в какое другое время литургического года. Самые ранние описания этой праздничной службы происходят из источников, скопированных Каролингами для крупных центров того периода, таких как Компьен и Сент-Арман.

Начало церемонии описывается так: “В назначенный час схола собралась в большом храме с епископами, священниками и диаконами; и на том месте, где стояло распятие, они начали петь Kyrie eleison, в то время как все шли к алтарю. Когда дьяконы поднялись по ступеням, окружающим алтарь, епископы и священники заняли свои места в пресвитерии, а схола встала перед алтарем”.

С самого начала ритм церемонии задаётся чередованием псалмов и аллилуйя. Рецитация псалмов, простое воспроизведение обрядовых и иератических слов, резко контрастирует с Аллилуйями, в которых с помощью магии открытой гласной даются воля всей экзальтации, вдохновлённой чистым актом пения. Как прекрасно понимал святой Августин в V веке, эти мелизмы выражают эмоцию, которая придаёт моменту все его экзистенциальное значение за пределами слов и всякой мысли.

Эти аллилуйи имеют в высшей степени символическое значение и наполняют дух участников литургии сетью коннотаций, приводя к полётам восторженного созерцания. Некоторые произведения исполнялись несколько раз в течение года. Их распределение по богослужению не было произвольным, а имело целью выявить таинственные связи между разными литургическими сезонами».