Душевные историиI Рассказы из жизни I Стихи

О супружеском долге.. 😂 Есть у меня клиентка, бабуля лет 70. Несмотря на годы, главенствует в семейном бизнесе и держит его в ежовых рукавицах. Очень экстравагантная и энергичная женщина. Резка, прямолинейна и плевать она хотела на чужое мнение. Часто с ней общаемся по душам. Вообще, если откровенно, мне симпатичны такие люди. А, уж какие она перлы выдает порой — мудрости исполненные!!! Встретились с ней, знаю, что она на отдых ездила с мужем. Интересуюсь, хорошо ли отдохнули... — Ой, деточка, всю ночь по приезду, супружеский долг исполняла. Я в шоке, т.к. знаю, что муж у нее старше, к тому же очень больной человек. И вдруг долг супружеский... Всю ночь к тому же. Во дед даёт! — Ого, — говорю — какой у Вас муж молодец! Или это грязи лечебные так подействовали? — Да какие грязи! Траванулся мой старый, а не видит же нихрена уже, вот я всю ночь его до туалета и обратно водила, и караулила. А ты что думала, супружеский долг — это на спину лечь да ноги раздвинуть? Неее, моя хорошая.... «Мудрый Баян» Не забудь ПОДПИСАТЬСЯ 👇

Я поглядела, поглядела, люта, стыла на улице, да и занясла яго в хату. Голоднай, посинел малец. Жваник сделала с хлеба в тряпочку, тёплай вадички дала, уснул. Мать так и не нашлася. Назвали мы дитё Ваняткой. Смышлёнай оказалси. Потом, где - та году в сорок втором, тяжёлая зима, марозная, на узлавой станции, возля шелону гляжу, сядить дявчонка годков пяток ей, почитай как моя Валькя. На узлах сидить, а мамки нету. Я с ёй подождала часа два, так она и не объявилася. Поспрашивала там - сям, никто не вядал. А дявчонка та щёки приморозила, побялели яны. Интерясуюсь, как звать, бьётся в слязах и молчить. Посля выяснилась - Тоня. Умная дявчонка, добрая. - А уж в сорок третьем привязли на полутарке в сяло дятей. Сказывали немцы разбомбили колонну, а вязли их в тыл. - Кто вазьмёть, осталось десятка два, в других сёлах разобрали, пожалейтя бабы ребятишков!- кричить предсядатель. А кто их будить брать, своих кормить нечем. Гляжу сидять, как воробушки два одинакавыя, близьнята, прижались друг к дружке, годка по два - три им будить. Глазишшы огромныя, плачуть. Говорю предсядателю: - Давай мяне записывай, Васятка да Миха, мои будуть, выдюжим, как ни то. Вот така жисть робяты. Дружные мальцы были, вязде вместе .Немного помолчав, передохнув баба Маня продолжила: - А Надейку - та я у пьянай мамьки её отбила. Жалко бабу запила с горя, што мужик погиб. Сама таскалась и яё таскала па пьянкам, да шинкам. А как я дявчонку забрала, яна и сгинула. Сказывали спялась да помёрла. Хлебнула малая горюшка, не враз оттаяла душой, да время лечить. В комнате установилась звенящая тишина, дети бабы Мани сидели, переглядываясь, не зная, что и сказать, ещё осмысливая услышанное. - Всё идитя, я устала, нямного посплю,- прекращая разговор решила баба Маня. - Мамочка, да как же это? Мы ж не знали!- в один голос загомонили все.. - Идитя, идитя таперя,- настаивала баба Маня.. Казалось, ей было неловко, она стеснялась услышать слова благодарности от детей, их недоумённые вопросы. Все вышли на кухню, стали обсуждать услышанное от матери, делиться своими впечатлениями после сказанного, припоминать то, что стёрлость за давностью лет, какие-то подсказки памяти, ощущения. Не чувствовали они себя чужими, тепло и уютно было им в этом доме и детство виделось счастливым. А если за жизнь и возникали вопросы, то мать однозначно всегда пресекала их словами: - Все мои, родныя, как один. Не дурите мне галаву, займитесь делам. На церковной колокольне ударили в колокол, призывая народ к обедне. Валентина тихо, на цыпочках зашла в комнатку матери желая укрыть потеплее одеялом. Та лежала, широко открытыми глазами глядя в потолок, на спокойном лице застыла счастливая улыбка. Преставилась. © Елена Чистякова Не забудь ПОДПИСАТЬСЯ 👇

Когда военный состав, глядишь, разживёшься тушёнкой, салом, а то и кусочек сахару получится, всё детям радость. Они худющие, бледненькие, встречают мать с надеждой в глазах. Как-то уже к концу войны надумала Маша купить козу. Порылась в сундуках и, достав неприкосновенное - мужний новый бостоновый костюм и своё выходное крепдышиновое платье, всплакнув над ними, прибавила к этому серебряные серёжки с бирюзой и картину с плывущими по озеру лебедями, отдала всё это богатство за молодую и строптивую козочку. Теперь у её детишек было молоко, как хорошо - то! Через месяц уже заметно повеселели ребята, румянец на щёчках появился. Да, намаялась она одна с детьми. То в школе проблемы, то болезни одолели. Васятка заболел ветрянкой и всех заразил. И смех, и грех, полный дом как лягушат истыканных зелёнкой, пятнистых детей. Ногу кто сломает, в драке голову расшибёт, за всех душа болела. Вспомнилось, ещё как кончилась война, да вернулись фронтовики, стали её мальчишки поругиваться матерком, да курить махорку втихаря, за сараями. Пришлось проявить характер. Зазвала обманом Ваню, Ваську да Мишу как - то в баню, будто подсобить надо, заперла изнутри и накормила табаком, едким самосадом. Орали, отплёвывались, но с тех пор ни - ни, не примечала, чтоб курили. А куда деваться, коль мужа нету. Боялась за них, страсть! То Ванечка заблудился в лесу, искали всем селом целый день, то Тося чуть не утонула, попав на реке в водоворот, а Мишу с аппендицитом еле успели до больницы довести, выходили, не помер. И опять судорожно вздохнув, подумала: - Така жисть! Шли годы, дети росли. К Маше сватались мужчины, вполне достойные были, да как детям скажешь? Начала было однажды разговор с ними, а ребята в один голос: - Зачем мужик в дом? Мы слушаемся, помогаем во всём, нам и так хорошо и дружно? Как скажешь им, что стосковалась по мужской ласке, что хочется быть слабой и зависимой, что мочи нет тащить всё на своих плечах, хоть часть бы проблем переложить, спрятаться за спину сильного человека, когда плохо. Но тут же посещали и другие мысли: - Вдруг забижать начнёт детей, ну его у бесу!- с этой мыслью сама и согласилась. А как стали подрастать, да вошли в свою пору, только держись! Бессонные ночи у окна в ожидании, свидания их, утирала горькие слёзы разочарования от избранников: - Не плач тяжало, не отдам даляко, хоть за курицу, да на свою улицу,- приобняв за плечи страдающую от неразделённой любви Надюшку, пыталась шутливой поговоркой утешить мать,- а чё горевать - то доча, всё перемелется, мука будить. А потом мальчишки её один за другим пошли служить в армию, провожала, вспомнив войну, плакала. Но, Слава Богу, все живые вернулись, окрепшие. Женились, вышли замуж и разлетелись из гнезда её дети, одна Валентина не устроила свою судьбу, при матери осталась. - Така она-жисть! Были у них в семье конечно и радости, куда без них. Воспитала детей достойными людьми и руки у всех золотые. Это ли не радость? Гордилась ими. Смежив веки тихо лежала баба Маня, мысли убаюкали её, перестали будоражить и пугать страшными картинами из далёкой жизни и она уснула под тихий разговор своих детей, которые продолжали обсуждать что-то на кухне. Наутро, после завтрака все собрались вокруг матери. Ей, чтобы было удобно, подложили пару подушек под спину. Обведя детей пристальным взглядом, как бы решаясь на что-то, баба Маня заговорила: - Проститя мяне за ради Бога, коль чё не так, робяты. Говорю, чтоб не осталось злобы аль обиды какой. Живитя меж собой дружна, помогайте, коль - чаво. Я - та уж скоро помру. Все, одновременно, возмутившись на её слова, замахали руками, но мать категорично остановила их: Хотитя, не хотитя, а как Господь скажить, так и будить. Наступила тишина. Переводя взгляд с одного на другого, баба Маня тихим голосом начала свой рассказ: - Как-то в начале войны, зимой, мы с Валюшкай сидели в избе, на печи, яна и говорить: - Мамка, штой - та стукаить в дверь и кричить хтой - та. Пошла, глянула. Батюшки - светы! Рябёнок ляжить на заваленке и орёть, а рядом ну никого нету.

Вспомнив проводы его на фронт, баба Маня судорожно вздохнув, перекрестилась, утерев влажные глаза фартуком: - Соколик мой родимай, уж сколь я по тебе горевала, сколь слёз пролила! Царствие табе нябеснае и вечнай покой! Скора свидимси, погодь маненько! Её мысли прервала вернувшаяся дочь. Пришла она не одна, а с местным фельдшером, что лечил почитай всё село. - Как Вы тут баба Маня, приболели? - Да ничё, не жалуюся пока. Он послушал старушку, измерил давление, даже градусник поставил, всё в норме. Перед уходом, отведя Валентину в сторону фельдшер, понизив голос сказал: - Видимо истощился жизненный ресурс. Это не доказано наукой, но кажется, старики чувствуют, когда уйдут. Крепись и готовься потихоньку. А что ты хочешь - возраст! В субботу Валентина искупала мать в бане, обрядила во всё чистое и та улеглась на свеже - застеленную кровать, вперив глаза свои в потолок, как бы примеряясь к предстоящему состоянию. После обеда стали съезжаться дети. Иван, грузный располневший лысоватый мужчина, шумно войдя в дом, занёс сумку гостинцев. Василий и Михаил, два брата близнеца, смуглые, черноволосые, носы с горбинкой, появились на пороге, приехав вместе на машине из города, с тревогой глядя в глаза сестре, мол, как она? Тоня, сильно раздобревшая, с благодушным лицом, свойственным полным людям, добралась на рейсовом автобусе из соседнего района, где жила с семьёй. И последней, уже ближе к вечеру на такси от станции, приехала электричкой - Надежда, стройная, рыжеволосая, директор школы из областного центра. С тревожными лицами, сморкаясь в платки, утирая слёзы они входили в дом, сразу проходя к матери, казавшейся маленькой и беспомощной на большой постели, целовали её и держа за руку спрашивали заглядывая с затаённой надеждой в глаза: - Мам, что ты удумала, ещё поживёшь, ты у нас сильная. - Была, да вся вышла,- отвечала баба Маня и поджав губы вздыхала. - Отдыхайтя покедава, завтря поговорим, не бойтеся, до обедни не помру. Дети с сомнением отходили от матери, обсуждая насущные вопросы друг с другом. Они, все, в общем - то не молоды уже, тоже часто прибаливали и были рады, что с мамой постоянно жила Валентина и можно спокойными быть за неё. Приехав к матери, по давно сложившейся привычке взялись помогать по хозяйству. Всё им было тут знакомое и родное, дом их детства. Михаил с Василием рубили дрова и складывали под навес, Иван таскал в бочку воду из колонки, Антонина отправилась кормить скотину, а Валентина с Надеждой занялись ужином. Потом на кухне, собравшись за большим столом, дети бабы Мани разговаривали вполголоса, а она, уставившись в белый потолок, как на экране увидела свою жизнь. Тяжко пришлось в войну, холодно, сурово и голодно. Ходила на поле весной выковыривала мелкие промёрзлые чёрные картофелины, оставшиеся с осени, тёрла их и жарила драники. Благо нашла в бане, на окошке небольшую бутылочку с льняным маслом. Когда-то, ещё до войны, после парилки смазывала загрубевшие ступни ног. Повезло! Стала по капельке добавлять на сковородку. А тот небольшой запас картошки, что был в погребе, берегла и не прикасалась. Как установились тёплые майские дни, посадила практически одними глазками, не могла большего себе позволить, как чувствовала, что война затянется, и горюшка ещё хлебнут. Черемшу собирала, щавель, лебеду, крапиву всё шло в пищу. Ребятишкам перешивала из своего, а как, через год после начала войны получила похоронку на Степана, то и из его вещей тоже. - А чё тута паделаишь, така жисть!- прервав ход своих воспоминаний, тяжело вздохнула баба Маня. Ближе к осени подкапывала картошку, варила её и наполнив горшки, утеплив старыми платками, прихватив малосольных огурчиков, зелёного лучку, ходила за пять вёрст на узловую станцию, выменивать у эшелонов на другие продукты и вещи. Соскучившись по домашней пище, проезжающие охотно менялись.

Житейская история Баба Маня надумала помирать. Была пятница, обеденное время, похлебав пшённого кулешу, запив его молоком, она, утерев передником рот, глядя через стекло кухонного окна куда-то вдаль промолвила обыденным, бесцветным голосом: - Валькя! Пасля завтря помирать буду, в воскрясенье, аккурат пред обедней. Дочь её Валентина, передвигая на плите кастрюли на мгновенье замерла, потом резко, всем телом развернулась лицом к матери и села на табурет, держа в руках тряпку: - Ты что это надумала? - А время кончилася, всё таперича, пожила, будя. Подсобишь мяне помыться, одёжу новую из смертного узялка достань. Ну, ета мы пасля с тобою обсудим, хто хоронить будить, хто мяне могилку рыть станить, время пока есть. - Это что же, надо всем сообщить, чтоб успели приехать попрощаться? - Во-во, абязательна сообчи, говорить с имя буду. - Хочешь всё рассказать напоследок? Это верно, пусть знают. Старушка согласно покачала головой и опираясь на руку дочери засеменила к своей постели. Была она маленького росточка, сухонькая, личико - как печёное яблочко, всё в морщинах, глаза живые, блестящие. Волосы редкие, сивые, гладко зачёсанные собраны в пучок на затылке подхваченные гребешком и убраны под беленький ситцевый платочек. Хоть по - хозяйству она давно не занималась, но фартук - передник надевала по привычке, клала на него свои натруженные руки, с крупными, будто раскатанными скалкой кистями и пальцами, короткими и широкими. Шёл ей восемьдесят девятый год. И вот надо же, собралась помирать. - Мам! Я на почту дойду дам телеграммы, ты как? - Ничё, ничё, ступай с Богом. Оставшись одна, баба Маня призадумалась. Мысли занесли её далеко, в молодость. Вот она со Степаном сидит над рекой, грызёт травинку, он улыбается ей нежно так. Свадьбу свою вспомнила. Маленькая, ладненькая, в креп-сатиновом светлом платьице, вышла невеста в круг и давай плясать с притопом под гармонь. Свекровь, увидев избранницу сына, сказала тогда: - Чё проку от такой в хозяйстве, мелковата, да и родит ли? Не угадала она. Маша оказалась трудолюбива и вынослива. В поле, в огороде работала наравне со всеми, не угонишься за ней, много трудодней зарабатывала, ударницей была, передовичкой. Дом стали ставить, она первая помощница Степану подать – принести - поддержать. Дружно жили они с мужем, душа в душу, как говорят. Через год, уже в новой хате, родила Маша дочь Валюшку. Было дочке четыре года, и подумывали о втором ребёнке, как началась война. Степана призвали, в первые - же дни.

💬 «Где ты берёшь такие красивые открытки» — этот вопрос я слышу всё чаще! ✨ В MAX вышла новая коллекция открыток, которые хочется сохранять, отправлять и радовать близких каждый день. Присоединяйтесь! Радуйте своих любимых Каждый день 🩷 👉ПЕРЕЙТИ В КАНАЛ👈

Однажды один мужчина решил поискать в женской сумочке кое-что важное. Ну, там штопор от каберне савиньон, кислородную маску, надувного опоссума или… блин, карочи, што-то ему там срочно понадобилось! Прям аж припекло. А жизнью он своей не дорожил от слова «совсем», поэтому разрешения бедолажик не попросил. Вощим, через пять лет его нашли за подкладкой… завалился, мля… Выжил только потомушто там монетки были и крошки, и леденец, и съедобный презерватив, и доширак. Немного... Мужика этого теперь в шоу разные зовут, книжку написал «Жизнь за подкладкой».. Камикадзе….. А ещё однажды у одной девочки в шутку спросили: «А шуруповёрт у тебя там есть?», а она взяла и достала. И мятные сосалки, и гаечный ключ. Небольшой. И томик Булгакова. И ласту. Сумка она как душа женская. Её снаружи не видно, зато внутри… внутри вся жизнь и печеньки. Не забудь ПОДПИСАТЬСЯ 👇

Одна-единственная за двадцать лет. А вечером он пришел ко мне. Сам. Сел на лавочку, долго молчал, теребя в руках кепку. А потом рассказал. - В ту ночь, Семёновна, когда Поповы горели… Оля моя умирала. Приступ у нее был, сердце… Я ее на руках держал, а она синела, задыхалась. Просила меня не уходить, не оставлять ее одну. Я слышал, как в рынду бьют, как люди кричат. Душа рвалась на части. Но я не мог ее бросить. Не мог. Она у меня на руках и отошла, на рассвете… А объяснять что-то потом… сил не было. Да и кто бы поверил? Проще было молчать... Он замолчал, а я сидела и плакала.. Плакала о его Ольге, о его двадцатилетнем горе, о нашей деревенской слепоте и жестокости. …С того дня все изменилось. Ивана больше никто не звал Бобылем. Только Иван Васильевич. Мужики помогли ему крышу перекрыть, бабы стали звать на обед. Он сначала дичился, а потом потихоньку оттаял. Снова стал смотреть людям в глаза. И даже тень его былой улыбки начала изредка появляться на его лице... Колодец его теперь зовут Ивановым. И вода в нем, говорят, самая вкусная во всей округе. Живая вода. Она не только спасла наши огороды и нашу скотину. Она спасла наши души. Вот и думаешь потом, милые мои, всегда ли мы правильно судим о людях, не зная, какая беда прячется за их молчанием? Если вам по душе мои деревенские истории, оставайтесь на канале, я еще много чего помню… Ваша Валентина Семёновна. Автор «Записки сельского фельдшера» Не забудь ПОДПИСАТЬСЯ 👇

И вот, тем летом навалилась на нас засуха. Такая, какой и старожилы не помнят. Небо стало белесым, выцветшим, а солнце палило нещадно с утра до вечера. Земля потрескалась, трава пожухла и хрустела под ногами, как сухари. А главное - стала уходить вода. Сначала обмелела наша речка, превратилась в жалкий ручеек. А потом случилось самое страшное - высох главный деревенский колодец. Тот самый, из которого еще наши деды воду брали. Скрипел ворот, ведро гулко ударялось о сухое дно, и наверх поднималось лишь облачко пыли. Начались тяжелые дни. За водой приходилось ездить на тракторе за пять километров, к дальнему роднику. Давали по два ведра на дом. Для скотины не хватало, огороды горели. Люди стали злыми, раздражительными. То тут, то там вспыхивали ссоры. Беда, она ведь не только объединяет, она еще и все худшее из людей вытаскивает. Тяжелее всех приходилось Марии. Ее домик стоял дальше всех от дороги, куда привозили воду. И надо же такому случиться - ее Петька, уже парень-подросток, сломал ногу. Упал с велосипеда. Лежит дома с гипсом, а Мария одна и за хозяйством, и за больным, и за водой. Смотрю на нее, а у нее руки от ведер опустились, под глазами тени легли, а в глазах - тихая безысходность. И вот как-то вечером сижу я у себя, перебираю травы, а сама все думаю о нашей беде. И вдруг меня как током ударило. Вспомнила я, что за домом Ивана, в зарослях старой сирени, был еще один колодец. Дедовский. Им давно никто не пользовался, считали, что он заилился и высох. А вдруг? Накинула платок и пошла к Ивану. Сердце колотится, сама не знаю, что ему скажу. Подошла к его двору. Тишина. Только кузнечики стрекочут. Постучала в калитку. Скрипнула дверь, вышел Иван. Посмотрел на меня из-подо лба, молчит. - Иван Васильевич, - говорю, а голос дрожит. - Я вот чего пришла… Помнишь, у тебя за домом колодец старый? Может, есть там вода? Хоть капелька… Он помолчал, глядя куда-то мимо меня. Потом пожал плечами. - Не знаю, - буркнул он. - Лет тридцать туда никто не заглядывал. И ушел в дом. Я постояла, повздыхала и побрела обратно. Ну что с него взять, с Бобыля? А на следующую ночь деревню разбудил странный звук. Глухой, методичный стук, доносившийся со стороны Иванова дома. Люди выглядывали в окна, шептались, но выйти никто не решался. Мало ли что у нелюдимого мужика на уме. Стучал он всю ночь, а под утро все стихло. И так продолжалось три дня и три ночи. Днем Иван отсыпался, а как только спускались сумерки, снова брался за свою работу. Деревня гудела, как растревоженный улей. «Клад что ли ищет, окаянный!», «Совсем с ума сошел Бобыль!» - неслось из каждого двора. На четвертое утро я проснулась от необычной тишины. Не было ни стука, ни скрежета. Я вышла на крыльцо. Утро было ясное, солнечное. И вдруг я увидела, как от дома Ивана тянулись люди. Один, другой, третий… с ведрами. Я пошла туда. Подойдя ближе, я увидела невероятное. Старый, заросший бурьяном колодец был расчищен. Рядом возвышалась гора свежей, влажной глины. Сруб был подновлен, а над ним - новый ворот из белой, пахнущей смолой сосны. А рядом, на свежеструганной лавочке, стояло полное до краев ведро воды. Чистой, студеной, сверкающей на солнце. Люди подходили, молча набирали воду и так же молча уходили. Никто не решался заговорить. А на крыльце своего дома сидел Иван. Он был весь в грязи, худой, осунувшийся, с черными кругами под глазами. Он смотрел на людей, на этот молчаливый ручеек с ведрами, и в его глазах не было ни гордости, ни упрека. Только безмерная, вселенская усталость. Первой к нему подошла Мария. Она поставила свои ведра, подошла к Ивану и просто встала перед ним. Он поднял на нее глаза. Они смотрели друг на друга долго, целую вечность. И в этом взгляде было все: и горечь двадцатилетней обиды, и невысказанная боль, и робкое, только что родившееся прощение... - Спасибо, - тихо, одними губами, прошептала Мария. - За воду. И… прости меня. Иван ничего не ответил. Он только медленно кивнул, и по его небритой, грязной щеке скатилась скупая мужская слеза.

Есть у нас в деревне мужчина, Иван. Иван Васильевич. Но так его никто не зовет. За глаза, а то и в лицо, кличут его Бобылем. Мужику уже за пятьдесят, а он все один. Дом его на краю деревни, самый неказистый, с подслеповатыми окнами и прохудившейся крышей. Сам Иван - молчун, какого свет не видывал. Идет по улице, сутулится, смотрит себе под ноги, будто боится чей-то взгляд поймать. С ним поздороваешься - он только головой дернет, и дальше пойдет своей тяжелой, неспешной походкой. А ведь когда-то он был первым парнем на деревне. Высокий, плечистый, кудри русые вьются. А улыбка… Ох, какая у него была улыбка! Девки по нему сохли, как трава в знойный полдень. Но он ни на кого не смотрел, кроме своей Ольги. Маленькая, хрупкая, как фарфоровая статуэтка, она была ему под стать. Жили душа в душу. Казалось, нет на свете силы, что сможет их разлучить. А потом пришла беда. Случилось это лет двадцать назад, в конце лета. Ночь была душная, безветренная. И вдруг небо на восточной стороне, там, где жила молодая семья Марии Поповой, озарилось багровым светом. Пожар! Заголосили бабы, залаяли собаки, зазвонили в рынду. Вся деревня как один человек вскочила. Кто с ведрами, кто с топорами - все побежали на помощь. Дом Поповых, новый, только отстроенный, полыхал, как огромный костер. Тушили всем миром. Таскали воду из колодца, ломали забор, чтобы огонь не перекинулся на соседние сараи. Мужики, черные от сажи и пота, вытаскивали из огня какой-никакой скарб. А Иван… Ивана там не было. Единственный из всей деревни здоровый, сильный мужик не пришел. Его дом стоял поодаль, и все видели, как в его окне горит свет, но дверь так и не отворилась. Дом Поповых сгорел дотла. Осталось только черное пепелище да печная труба, торчащая в небо, как немой укор. Мария осталась с маленьким Петькой на руках под открытым небом. Деревня, конечно, помогла. Кто приютил, кто одеждой поделился, потом всем миром отстроили ей небольшой домик. Но обида на Ивана легла на село черной тенью. На следующий день, когда председатель ходил по дворам, собирая подмогу для погорельцев, он зашел и к Ивану. А тот вышел на крыльцо, бледный, с воспаленными глазами, и молча протянул все деньги, что у него были. Председатель деньги взял, но посмотрел на него так, что лучше бы ударил. «Не в деньгах счастье, Иван, - процедил он сквозь зубы. - В людях». И ушел. А через неделю Ольга его умерла. Тихо, во сне. Говорили, сердце у нее было слабое, а тут еще пожар, переживания… На похоронах никого, кроме меня да пары стариков, не было. Вся деревня его молчанием осудила. С того дня он и замкнулся. Улыбка его погасла, плечи опустились, и стал он тем самым Бобылем, которого все сторонились. Шли годы. Мария одна поднимала сына. Женщина она гордая, работящая, ни у кого ничего не просила. Обиду свою она не показывала, но когда видела Ивана, лицо ее становилось каменным. А он, завидев ее издали, всегда переходил на другую сторону улицы. Так и жили они в одной деревне, как на разных планетах, разделенные стеной из молчания и старой обиды.